в задумчивости в своем кабинете на крейсере «Россия», превращенном в походный штаб. Он еще и еще раз вникал в доклад капитана первого ранга Непенина о достигнутых результатах и планах дальнейшего устройства Службы связи на Балтийском флоте в условиях начавшихся боевых действий. Прав был во всем его боевой товарищ по Порт-Артуру. Если бы тогда, в Русско-японскую войну, у них были посты наблюдения в достаточном количестве, скольких напрасных потерь можно было бы избежать. Сколько раз по этой причине даже его стремительный крейсер «Новик» не успевал дать должный отпор противнику. Хотя даже те убого оборудованные посты, что все-таки имелись, неоднократно помогали отвести угрозу атак японских кораблей, вовремя подавая сигнал батареям на открытие перекидного огня и вызывая русские корабли на перехват. Эссен вспоминал и самого Непенина тех дней. Это сегодня перед ним сидел георгиевский кавалер, грамотный, думающий, умудренный опытом войны офицер. При этом в свои сорок три года Непенин был полон сил и жизненной энергии. Среднего роста, крепко скроенный брюнет, с несколько крупными, но приятными чертами лица, порой довольно резкий, но отходчивый. Как далек был нынешний Непенин от того шалопаистого ершистого лейтенанта, прибывшего в далеком 1903 году в Порт-Артур для прохождения дальнейшей службы. Лейтенант всегда был готов «крутануть» в местных кабачках, к сослуживцам относился несколько свысока и среди офицеров пользовался нехорошей славой сибарита. Но война самым безжалостным образом сорвала всю шелуху, и когда Непенин получил миноносец, стало ясно, что на мостике появился настоящий командир. В считаные месяцы его корабль стал одним из лучших в эскадре, дрался грамотно и эффективно, а среди нижних чинов командир получил прозвище Адриан, то есть по полному имени, что считалось признаком крайнего уважения. Вспомнил адмирал и то, что Георгия Непенин получил за то, что в жарком бою прикрыл своим миноносцем его «Новика», атакованного японскими самодвижущимися минами.
Признав проект Непенина грамотным и весьма полезным, Эссен запросил детальную смету, список всего необходимого, новое штатное расписание службы и решил в самом скором будущем собрать совещание по этому поводу.
1914 год. Август. Копенгаген
В тот же день высокий, стройный, элегантно одетый брюнет тридцати пяти лет от роду пересек ратушную площадь Копенгагена, остановился, огляделся и, видимо, найдя глазами необходимое здание, направился к нему. Вскоре он уже входил в парадное, над которым красовалась вывеска «Нотариальные услуги фон Лартинг и партнеры». Одного не заметил высокий господин: из окна офиса, принадлежащего вышеупомянутой конторе, за ним внимательно наблюдали.
Офис был сама солидность. Массивное дерево, бронза, ковровые дорожки, секретарь в костюме английского сукна и при пышных бакенбардах.
– Добрый день, — с дежурной улыбкой приветствовал посетителя секретарь. — Чем могу служить?
– Здравствуйте, я к господину фон Лартингу, — по-немецки, но с акцентом ответил элегантный мужчина.
– Вы записаны?
– Да, на четырнадцать ноль-ноль.
– Ваша фамилия Эриксон?
– Совершенно верно.
В это время дверь одного из кабинетов открылась, и из нее колобком выкатился пожилой мужчина небольшого роста.
– Здравствуйте, господин Эриксон, — радостно произнес он, расточая улыбки, так, будто давно не видел старого знакомого. — Пройдемте, пройдемте в кабинет, — сказал он и, подхватив под локоть несколько недоумевающего клиента, буквально втолкнул того в свой офис.
– Есперсен, меня ни для кого нет, — бросил он секретарю.
– Хорошо, господин Лартинг.
– Присаживайтесь, господин Эриксон, — сказал Лартинг на шведском.
Эриксон сел.
– Так чем могу помочь?
– Вы знаете, наша компания…
Неожиданно Лартинг рассмеялся, его собеседник невольно умолк.
– Значит, шведский знаете вполне сносно, похвально, — уже на русском и без всякой улыбки произнес Лартинг.
– Быстро это вы меня раскусили.
– Давно живу. «Хвоста» не было?
– Извините, чего не было?
– Да-с. Говоря гражданским языком, за вами не следили?
– Не думаю. Отчего за мной надобно следить?
– Оттого что война, милостивый государь, а вы так же похожи на шведа, как я на балерину. Впрочем, я наблюдал за вами из окна. Большинство посетителей обычно идут одним и тем же маршрутом. Вы так настойчиво искали встречи именно со мной, что мне стало любопытно, и, кажется, чутье меня не подвело и в этот раз. Итак, судя по всему, вы не из нашего департамента.
– Из какого из вашего?
– Из того, в котором я имел честь служить до выхода в отставку на заслуженный отдых, так сказать. Отчего вы тогда явились ко мне, ежели не знаете, кто я? Или вы действительно прибыли под видом шведа с жутким акцентом оформить кое-какую недвижимость в Дании? Неубедительно. Темните, батенька. Ну да ладно, начнем все-таки с проявления вашей личности. Судя по выправке, вы офицер, ходите вразвалочку, значит, морской офицер. Ранее вас в Копенгагене я не встречал. Скорее всего, вы прибыли из другого государства, а раз назвались шведом, то, наверное, из Швеции и прибыли. Я думаю, что вы имеете отношение к морскому ведомству.
– Я поражен, мне говорили, что вы, Аркадий Михайлович, человек мистический.
– Смягчаете, сказали наверняка, что я дьявол, черт с рогами.
– Честно говоря, так и сказали.
– И кто же дал мне столь лестную оценку? Я не шучу, именно лестную, мне нравится попадать в точку и вызывать некоторое замешательство.
– Капитан второго ранга Штремберг.
– Ого! Эка скаканул, я его знавал еще мичманом. Однако этот офицер никак не мог помочь вам навести обо мне справки.
– С вами и вправду трудно разговаривать. Основным источником был Александр Александрович Долгоруков. Он отрекомендовал вас как опытного разведчика.
– А, князюшка, некогда морской агент в Германии. Постойте, вот вы и попались, любезный. Вы часом не морской агент в Швеции Владимир Арсеньевич Сташевский?
– Точно так, Аркадий Михайлович, вы прямо сыщик.
– Я и есть сыщик, только на пенсии. А посему, Владимир Арсеньевич, выкладывайте все карты на стол. Зачем вам понадобился отставной шпион?
– Вы сами сказали, война. На прибалтийском театре большую роль будут играть морские операции. Нужна информация. А для этого необходима агентурная сеть.
– Значит, вам нужны агенты в Дании, Германии и Швеции. Спохватились! Так нетути более ничего! А ведь было — и сеть агентов, и каналы связи, и источники информации в самых высоких европейских инстанциях. Только, сударь мой, поддерживать это все надо постоянно. Люди — существа невечные, мрут-с, извините, да и при должностях своих не навсегда. А у нас война с японцем закончилась, революцию придушили, и все, не надо ничего. Но вот она, беда, отворяй ворота. Вы же не от хорошей жизни ко мне, старику, явились, а ума-разума поднабраться. У вас ведь, извините, профессиональных знаний нет. Только смогу ли я чем-то помочь? Годы, батенька, да-с, да и от дел я отошел довольно давно. Так что, пожалуй, увольте, Владимир Арсеньевич.
– Извините, господин действительный тайный советник, я к вам не от себя прибыл, а от руководства Морского генерального штаба и Департамента полиции. Вот официальные письма.
Два больших конверта легли на зеленое сукно стола.
Лартинг взял нож, вскрыл печати и углубился в содержание. Через некоторое время он, неприятно поморщившись, невесело поднял глаза на Сташевского.
– И что же, милостивый государь, вы вот так, запросто, везли сюда два секретных письма, где упоминается мое имя в совершенно определенном контексте? Это никуда не годится. Я, знаете ли, здесь нотариус, а вовсе не руководитель заграничного отдела Департамента полиции.
– Я не совсем понимаю.
– А если бы эти эпистолы перехватили?
– Что значит «перехватили»? Я дипломат все-таки, лицо неприкосновенное.
– Субчикам из службы полковника Николаи это совершенно все равно, дали бы вам, извините, сзади дубинкой по голове, после чего подали бы все эти секреты прямо к столу своего начальства, а потом бы тайно вывезли меня в бессознательном состоянии в Германию и там допросили бы с пристрастием. Я доходчиво объясняю?
– Извините, я не подумал, — смутившись, ответил Сташевский.
– Тут не надо думать, такие вещи надо знать, знать твердо, поскольку от этого зачастую жизнь зависит. У нас свои университеты, знаете ли, и учебники наши кровью писаны. Вот так. Ладно, вы не расстраивайтесь и не обижайтесь на мои нравоучения. Дело наше довольно грязное, нормы морали здесь несколько иные, чем на флоте, но если волею судеб и ради защиты Отечества нашего вы за это дело принялись,
